Ленинград. 8 сентября 1941 года — начало блокады.

Блокада Ленинграда немецкими, финскими и испанскими (Голубая дивизия) войсками во время Великой Отечественной войны началась 8 сентября 1941 и длилась по 27 января 1944 (блокадное кольцо было прорвано 18 января 1943 года) — 872 дня.

Захват Ленинграда был составной частью разработанного нацистской Германией плана войны против СССР — плана «Барбаросса». В нём предусматривалось, что Советский Союз должен быть полностью разгромлен в течение 3−4 месяцев лета и осени 1941 года, то есть в ходе молниеносной войны («блицкрига»). К ноябрю 1941 года фашисты планировали захватить всю европейскую часть СССР. Согласно плану «Ост» («Восток») предполагалось в течение нескольких лет истребить значительную часть населения Советского Союза, в первую очередь русских, украинцев и белорусов, а также всех евреев и цыган — всего не менее 30 миллионов человек. Ни один из народов, населявших СССР, не должен был иметь право на свою государственность или даже автономию.

Уже 23 июня командующим Ленинградским военным округом генерал-лейтенантом М. М. Поповым было отдано распоряжение о начале работ по созданию дополнительного рубежа обороны на псковском направлении в районе Луги. 4 июля это решение было подтверждено Директивой Ставки главного командования за подписью Г. К. Жукова.

19 июля, к моменту выхода передовых немецких частей, Лужский оборонительный рубеж был хорошо подготовлен в инженерном отношении: были построены оборонительные сооружения протяжённостью 175 километров, при глубине 10−15 километров. Оборонительные сооружения строились руками ленинградцев, в большинстве своём, женщин и подростков (мужчины уходили в армию и ополчение). В общей сложности в строительстве приняло участие свыше полумиллиона человек гражданского населения.

Германское наступление было приостановлено на несколько недель. Фашистам не удалось овладеть городом с ходу. Эта задержка вызвала ярость Гитлера, который совершил специальную поездку в группу армий «Север» с целью подготовить план захвата Ленинграда не позднее сентября 1941 года. В беседах с военачальниками фюрер, помимо чисто военных доводов, привёл немало политических аргументов. Он полагал, что захват Ленинграда даст не только военный выигрыш (контроль над всеми балтийскими побережьями и уничтожение Балтийского флота), но и принесёт огромные политические дивиденды. Советский Союз потеряет город, который, являясь колыбелью Октябрьской революции, имеет для советского государства особый символический смысл. Кроме того, Гитлер считал очень важным не дать советскому командованию возможность вывести войска из района Ленинграда и использовать их на других участках фронта. Он рассчитывал уничтожить оборонявшие город войска.

В конце августа 1941 года германское наступление возобновилось. Немецкие части прорвали Лужский оборонительный рубеж и устремились к Ленинграду. 8 сентября 1941 года противник вышел к Ладожскому озеру, захватил Шлиссельбург и блокировал Ленинград с суши. Этот день считается днем начала блокады. Были разорваны все железнодорожные и автомобильные коммуникации. Сообщение с Ленинградом теперь поддерживалось только по воздуху и Ладожскому озеру. С севера город блокировали финские войска, которые были остановлены на рубеже государственной границы 1939 года, то есть той границы, которая существовала между СССР и Финляндией накануне Советско-финской войны 1939—1940 годов. 11 сентября 1941 года президент Финляндии Ристо Рюти заявил германскому посланнику в Хельсинки:

Если Петербург не будет больше существовать как крупный город, то Нева была бы лучшей границей на Карельском перешейке… Ленинград надо ликвидировать как крупный город.

Общая площадь взятых в кольцо Ленинграда и пригородов составляла около 5000 квадратных километров.

А дальше…

[ljuser]nikoberg[/ljuser] Отец рассказывал. Блокада. Пещерный быт.

Перед войной часто устраивались учения ПВО. Мы уже привыкли к тому, что люди носят сумки с противогазами и только опасались попасть во время этих учений на носилки – как пострадавшие или раненые – чревато было потерей времени до конца учений.

22 июня 1941 года началось с солнечной, теплой погоды. Мы с отцом и старшим братом отправились в город, на очередную прогулку-экскурсию. Отец обычно водил нас по городу и показывал интересные уголки.

Сообщение Молотова мы слушали в начале Большого проспекта ВО. У всех, кто стоял рядом, появилась какая-то озабоченность, большинство было потрясено.

Запомнилось на всю жизнь, как отец грустно сказал: »В какое интересное время мы живем!»

Начиная с июля месяца стали собирать цветные металлы, лопаты. Этим занимались в нашем домоуправлении и мы – мальчишки и подростки были на подхвате.
На крыше нашего дома установили счетверенный зенитный пулемет. Расчет был из пожилых (с нашей точки зрения – стариков). Нам они разрешили помогать и мы с энтузиазмом таскали на чердак ящики с патронами. Ну не совсем таскали – ящики были маленькие, но очень тяжелые, поэтому приходилось вдвоем — втроем кантовать ящики со ступеньки на ступеньку.

Могу только представить себе, как тяжело было солдатам затаскивать на крышу счетверенный максим, да еще и с тяжеленной опорной тумбой. Дом наш был семиэтажный, дореволюционной постройки – «Перцевский Дом» — он и сейчас стоит на Лиговском проспекте рядом с Московским вокзалом. Собственно это даже не дом – это целый квартал, построенный братьями Перцевыми в 1917 году, причем в нем были запланированы магазины, гостиницы, театр и разных категорий квартиры на сдачу. Здоровенный доходный дом-комплекс. Он был в ведении Управления ЖД Октябрьской и Кировской и жили там семьи железнодорожников, а после волны репрессий в конце 30 годов – и НКВДшники., въезжавшие в освободившиеся после ареста комнаты. Жизнь у них видно тоже была интересна – в самом начале войны один из них застрелился из охотничьего ружья прямо у себя на балконе – так что его было видно с нашей кухни. Столько кровищи из него натекло – я даже после артобстрелов такого не видел.
О размерах дома судите сами, если в 1941 году в доме жило около 5000 человек. Квартиры, естественно были коммунальными. В рассчитанные при постройке дома на 1 семью среднего достатка комнаты селилось по 3-4 семьи. Высокие потолки потом сыграли свою роль – таскать все по лестницам – с большими маршами – было очень сложно.
Потом мы таскали песок на чердак. Там же потом видели, как все деревянные части промазывали какой-то жижей. Говорили, что от пожаров.

Песок таскать было легче, чем патроны, но не так интересно. Все это мы делали добровольно. Опасность, которая витала в воздухе, подстегивала нас помогать взрослым.
С каждым днем становилось все тревожнее. В городе появилось много беженцев, некоторые с коровами. Вид у них был пришибленный.
Мгновенно исчезли продукты, появились карточки.
Начались бомбардировки. Сгорели бадаевские склады, также немцы прицельно били по тем местам, где были рынки. Неподалеку от нас была барахолка – по ней тоже досталось.
Помню вечерело, светило солнышко, а на полнеба был гигантский шлейф черного дыма –от горящих бадаевских складов. Страшное и дикое зрелище. От такого вида становилось жутко.
Очень тревожило стремительное продвижение немцев. Совинформбюро было немногословным, но тревога росла чем дальше, тем больше. Похоже, что не было силы остановить эту прущую лавину.
Отец был направлен на строительство оборонительных сооружений.
Изредка он заезжал домой и привозил с собой то пшена, то чечевицы.
(Забавно видеть сейчас в магазине продающуюся по высокой цене чечевицу – в то время чечевица считалась фуражом для лошадей и то, что мы стали ее употреблять в пищу, тоже было знаком беды.) Отец не распространялся о том, что ему приходилось видеть, но чувствовалось, что положение у нас аховое.
Отец как-то высох, почернел, был весь в себе. Визиты были очень кратковременными, иногда отец спал пару часов и уезжал.
В конце июня нашу школу эвакуировали в деревню Замостье, километрах в 10 от ст.Веребье. Окт. Ж.д.
Как моя мама ни противилась этому, мне пришлось ехать. Мама попросила соседку, поехавшую вместе со своими сыновьями-близняшками, чтоб соседка и за мной присмотрела.
Мне кажется, что в этой эвакуации я пробыл от силы недели 3, а то и меньше. Я не говорю о том, что бытовая сторона была плохо подготовлена. Спали в избах на соломе. Питание тоже было убогое и есть хотелось.
Соседка устроилась получше, да и детям своим еду прикупала, да и готовила им сама.
Одним прекрасным вечером, когда мы вернулись с работы по прополке грядок от сурепки, произошло примечательное событие – вдоль главной деревенской улицы стремительно полетел немецкий самолет очень низко, на бреющем полете. Отлично его разглядели. Я тут же написал об этом в письме домой.
Через несколько дней за мной приехал брат и мы вместе с соседкой и ее близнецами отправились домой. Администрация школы, бывшая там же в деревне особо этому не противилась.
На станцию шли ночью – днем немецкая авиация уже вовсю расстреливала все, что двигалось по дорогам. Через определенные участки пути останавливали дозоры – проверяли документы.
Соседка устроилась с детьми на возах с сеном, ехавшими тоже на станцию, а мы с братом шли и пели шуточную песню про 10 негритят, которые пошли купаться в море и почему-то тонули один за другим.

На следующий день уже ехали в поезде в Ленинград. У станции Малая Вишера увидели из окна распластавшийся на насыпи немецкий самолет. Падая, он повалил с десяток телеграфных столбов.
Оказаться снова дома было счастьем. Все время эвакуации я ни разу не мылся в бане, да и кормили плохо, все время есть хотелось. Работали мы на прополке сурепки. Мощный цветок – размером с нас. Красивая такая, а вот на пропалываемых грядках чего-то ничего не было, кроме этой сурепки…

Чудово немцы захватили 21 августа. Значит, мы проскочили с братом за пару недель до этого. Что случилось с остальными детьми, оказавшимися под немцем – не знаю. Но вряд ли многие из них выжили.

Отец был на оборонных работах, мама тоже на работе, брат выполнял какие-то поручения домуправления. А я играл с ребятами на дворе, рядом с работой мамы. (Когда в этот дом попала бомба, нас к счастью рядом не было.)

Возвратился на некоторое время отец. Рассказывал, что на дороге много разбитой техники, авиация немцев свирепствует, буквально ходит по головам, гоняется даже за одиночками и без всякой пощады расстреливает беженцев, хотя с бреющего полета отлично видно, что это не военные. На дороге по обочинам множество трупов – женщины, дети, особенно ему запомнились учащиеся «ремеслух» — мальчишки-подростки из ремесленных училищ жались друг к другу – их трупы лежали буквально кучами. Это почему-то его потрясло особенно.

Отец был в подавленном состоянии, мы его таким никогда не видели, он был очень сдержанный человек.
Впрочем, долго отдыхать ему не пришлось – оборонительные сооружения продолжали делать – уже на ближних подступах, а как специалист он ценился (у него не было высшего образования, но был богатый опыт работы на инженерных должностях, до войны он работал в отделе по ликвидации последствий аварий на Кировской дороге, перед самой войной перешел на другую работу поспокойнее, потому что в отделе многих посадили, да и возраст уже – ему было 55 лет.)
В это время уже начались регулярные артобстрелы.. В основном ударам подвергался район площади Труда и мы с мальчишками бегали туда собирать осколки. На кой черт они нам были нужны – непонятно, но собранным рваным железом гордились, глупенькие коллекционеры. Потом это быстро прошло, новизна очень скоро закончилась.

Однажды вечером (конец августа – начало сентября) я был на углу Гоголя и Гороховой. Уличное движение регулировала низенькая полная девушка в военной форме и какой-то плоской каске. Как только прозвучал сигнал воздушной тревоги пронзительно что-то провизжало – я еще успел заметить, как что-то косо мелькнуло в воздухе. Бомба попала в особняк известной графини рядом со стеной соседнего дома (там потом была здоровенная брешь). Успел еще заметить, как регулировщица комично пригнулась.

Интересно, что рядом с этим местом во время взрыва проезжал троллейбус – там он и остался. Я быстро убрался в ближайшее бомбоубежище, а после отбоя ВТ на месте взрыва на месте клубилось большое облако дыма и пыли. Говорили, что немцы сбрасывают какие-то комбинированные бомбы. Выла эта бомба премерзко.

Забавно, что сейчас утверждают, что это здание в блокаду не было повреждено – читал недавно в книжке – а у меня на глазах в него попала бомба… Была там к слову медчасть НКВД…

В это время были беспрерывные бомбежки по ночам. Мы несколько раз спускались по темной лестнице в подвал, куда нас пускали постоять в коридоре те, кто там жил. Так мы спускались несколько раз за ночь вниз. А потом так же по темной лестнице лезли обратно на свой 4 этаж ( по высоте соответствует 6 этажу современных зданий – чтоб понятнее было.)

Потом мы отказались от такого удовольствия, решив, что суждено – то и будет. Да и отец оценил защитные свойства нашего подвала очень низко.
На сигналы тревоги не реагировали, как спали, так и продолжали спать.

Налеты производились большим количеством самолетов. Если и оказывалось какое-то сопротивление – то я его не видел. Несколько раз я выходил во двор во время воздушных тревог – это были лунные ясные ночи и на высоте звучали характерные звуки моторов немецких бомбардировшиков – одновременно какие-то занудные и тревожные.
Наших истребителей я что-то не слышал и не видел. Зенитки – те тарахтели и иногда и «наш» пулемет стрелял…

Слухи в это время ходили самые разные, а то, что было много раненых еще и усугубляло ситуацию. Скрыть такие количества было сложно. Многие школы экстренно занимались под госпиталя. Об учебе и речи не было – в нашей школе был пункт для проживания беженцев, а в соседней тоже был развернут госпиталь, и там полно было наших раненых. Правда несколько школ – очевидно непригодных для таких целей и в блокаду работали как школы.

Беженцев тоже было много, а в связи с блокадой им и деваться было некуда. В основной массе они были из сельских районов, и в городе им пришлось несладко. Полагаю, что большей частью они погибли в блокаде – на нерабочих пайках, без поддержки соседей и родных в промерзлых школах выжить им было практически невозможно.

Другой категорией практически полностью погибшей – были мальчишки из «ремеслух». В основном они были иногородними, жили в интернатах и по большому счету никому не были интересны – для работы – недоучки, а по возрасту уже не дети. А умишки-то еще детские. Да и руководство у них тоже отличилось – я слышал, что было несколько процессов с расстрельными результатами, потому что руководство «ремеслух» занималось махинациями с продуктами, предназначенными для учащихся. Один из типажей, характерных для блокады – обезумевший от голода подросток-ремесленник.
Даже наша семья с этим столкнулась…

Каждый день приносил новые – и все время плохие новости. А я ходил с мамой на работу и с нетерпением ждал времени, когда пойдем в столовую (угол Гороховой и Мойки) – есть так называемый дрожжевой суп. Жидкая мутная похлебка с твердыми крупицами неизвестного происхождения.
До сих пор вспоминаю с удовольствием. Когда мы стояли в очереди – по большей части на улице – мы конечно подвергались опасности попасть под артобстрел, но нам везло, снаряды падали в это время в другом районе.

По дороге на работу с каждым днем добавлялось все больше разрушенных бомбами домов. Разнесло дом Энгельгардта. Прямым попаданием разрушило дом напротив дворца Белосельских-Белозерских…На меня очень гнетущее впечатление произвело разрушенное здание на углу Гоголя и Кирпичного переулка. Все здание рухнуло, кроме одной стены.
Из-за того, что она была очень неустойчивой ее завалили прямо при мне, зацепив ручной лебедкой. Лебедка стояла в подъезде Банка. Было здание – и нету. Ни о каких спасательных работах и речи не было – там за жидким деревянным забором на разборке поработало полтора десятка девушек из МПВО. Да и работали они несколько дней. А наверху – на каком-то огрызке перекрытия осталась стоять кровать.

Вечером возвращались домой. Брат к этому времени что-нибудь уже выкупал по карточкам. Ужинали уже втроем.
Состояние было такое, что немец неотвратимо будет захватывать город.
У меня было два стальных шара от шаровой мельницы, диаметров 60-70 мм. Я прикидывал, как только немцы появятся во дворе – я эти шары в них брошу…
Все-таки в 10 лет мальчишки глупенькие…

А у мамы на работе я занимался тем, что решал задачи по арифметике за 3 класс – с помощью арифмометра. Это было очень занятно! Что-то читал. Ничего не запомнилось, вероятно потому, что все мысли были о куске хлеба.
Интересно то, что когда человек просто проголодался – он мечтает о чем-то вкусном, каких-то блюдах сложного приготовления, а вот когда голодает уже серьезно – тут все мысли именно о хлебе – убеждался по многим блокадникам. Мой сосед – Борька — до голодухи мечтал о том, как ему после войны купят «тогтик» (он был картавым), а потом уже – как задистрофел –и до своей смерти в декабре – мечтал только о «хлебце».
И в семье жены – то же самое было.

По-прежнему никакой информации о положении на фронте. Совинформбюро скупо сообщало о сдаче городов. А что творилось под Ленинградом – было совершенно неизвестно. Хотя рокот канонады звучал все время и было понятно, что это и город обстреливают (что погромче грохало) и под городом идет жуткая молотилка.
Сообщения типа «На Ленинградском фронте Нская часть провела успешную операцию. Убито 500 солдат и офицеров фашистских захватчиков, уничтожен 1 танк.» никакой ясности не давали.

В городе все передавалось шепотом из уст в уста. Здесь была и правда и вымысел, но как ни старалась наше руководство, всем было ясно – положение очень тяжелое, может быть даже катастрофичное.

Дома начались новые проблемы – с ноября как-то вдруг стало очень холодно. Отец заранее позаботился, достав нам буржуйку – жестяную печку и трубы. Мы одни из первых установили эту печурку и могли и обогреться и вскипятить чайник и еду подогреть. Дело в том, что до войны пищу готовили на керосинках и примусах. Для этого использовали керосин. Но осенью керосин кончился.
Встал вопрос – где брать дрова? Брат вооружился фомкой – коротким ломиком – и во время своих походов добывал какое-нибудь дерево – чаще всего притаскивал отодранные откуда-то доски. На плечи брата – ему было на пять лет больше, чем мне – легла основная нагрузка. Я сейчас содроганием думаю, как же ему было тяжело, он буквально вытягивал семью, добывая дрова, выкупая хлеб, съестное. Как ему хватало сил? Со мной он был суров и требователен. Он вообще был образцовым. А я был разгильдяем.

Встал водопровод в ноябре. Отопление естественно тоже отсутствовало…
Вот тут мы и убедились – чем больше благ цивилизации, тем тяжелее от них отказываться. Мы стремительно скатились буквально в пещерный уровень быта.
Надо отметить, что чем примитивнее люди жили до войны – тем им легче было в блокаду. Недавно видел воспоминания актера Краско – его семья жила на окраине в деревенском доме со стороны финской части блокады. Так они вошли в блокаду с туалетом, колодцем, запасом дров, своей нормальной печкой, огородом и запасом еды с этого огорода. У них сначала даже молоко было.
Ну и немецкие дальнобои и авиация по ним не долбали.

Также чуть легче было тем, кто жил в домах с печным отоплением. Таких в центре и сейчас много. А наш дом был передовым – с центральным отоплением. Водопроводом. Электричеством. Канализацией.
И все это кончилось.

Единственно хорошее – бомбежки практически закончились. От падения бомб наш домина качался как корабль на волнах (никогда бы не подумал, что такое возможно и он при этом не развалится). Напротив нашего дома упало три бомбы двухсотки. Первая разнесла вдрызг пивной ларек. Вторая влетела в шестиэтажное здание напротив. Третья – через дом. Говорили, что якобы их сбросила немецкая летчица, ее сбили и взяли в плен. Зато артобстрелы стали чаще и длились дольше.

  • В этот день
    На эту дату ничего нет.
  • Instagram
    Instagram

  • Счётчики
    Яндекс.Метрика